Георгий Федотов. Россия и свобода [1]

1

Сейчас нет мучительнее вопроса, чем вопрос о свободе в России. Не в том, конечно, смысле, существует ли она в СССР, — об этом могут задумываться только иностранцы, и то слишком невежественные. Но в том, возможно ли ее возрождение там после победоносной войны, мы думаем все сейчас — и искренние демократы, и полуфашистские попутчики. Только прямые черносотенцы, воспитанные в разных «Союзах русского народа», чувствуют себя счастливыми в Москве Ивана Грозного. Большинство среди апологетов московской диктатуры — вчерашние социалисты и либералы — убаюкивают свою совесть уверенностью в неизбежном и скором освобождении России. Чаемая эволюция советской власти позволяет им принимать с легким сердцем, а то и с ликованием, порабощение все новых народов Европы. "Можно потерпеть несколько лет угнетения, чтобы впоследствии жить полноправными участниками самого свободного и счастливого общества в мире".

С другой стороны, прошлое России как будто не дает оснований для оптимизма. В течение многих веков Россия была самой деспотической монархией в Европе. Ее конституционный — и какой хилый! — режим длился всего одиннадцать лет; ее демократия — и то скорее в смысле провозглашения принципов, чем их осуществления — каких-нибудь восемь месяцев. Едва освободившись от царя, народ, пусть недобровольно и не без борьбы, подчинился новой тирании, по сравнению с которой царская Россия кажется раем свободы. При таких условиях можно понять иностранцев или русских евразийцев, которые приходят к выводу, что Россия органически порождает деспотизм — или фашистскую «демотию» — из своего национального духа или своей геополитической судьбы; более того, в деспотизме всего легче осуществляет свое историческое призвание.

Обязаны ли мы выбирать между этими крайними утверждениями: твердой верой или твердым неверием в русскую свободу? Мы принадлежим к тем людям, которые страстно жаждут свободного и мирного завершения русской революции. Но уже давно горький опыт жизни приучил нас не смешивать своих желаний с действительностью. Не разделяя доктрины исторического детерминизма, мы допускаем возможность выбора между разными вариантами исторического пути народов. Но с другой стороны, власть прошлого, тяжелый или благодетельный груз традиций, эту свободу выбора чрезвычайно ограничивает. Ныне, когда после революционного полета в неизвестность Россия возвращается на свои исторические колеи, ее прошлое, более, чем это казалось вчера, чревато будущим. Не мечтая пророчествовать, можно пытаться разбирать неясные черты грядущего в тусклом зеркале истории.

Далее

Алексей Широпаев. Вопрос к Немцову: снова – «автомат Калашникова»?

Накануне Нового года Борис Немцов, один из лидеров набирающего силу гражданского протеста, в своем интервью для «Радио Свобода» сказал:

«Я считаю, что власть президента должна быть ослаблена, но президента надо сохранить. У нас в России никогда не было парламентской республики. Я считаю, что учитывать исторический опыт России предельно важно, если мы хотим сохранить государство. Это первое. Только не надо мне про новгородское вече рассказывать и так далее.

Михаил Соколов: В Пскове тоже было.

Борис Немцов: Не надо, потому что это все не прообраз России. Другое дело, что власть президента должна быть ограничена, президента надо избирать на два срока. Если бы у нас была нормальная конституция, два раза Путин отработал – до свидания, на пенсию. Нужно внести поправку в 81 статью конституции, нужно внести поправку, что и губернаторы не больше двух раз избираются, и отработал 8 лет – до свидания. Никаких 6 лет, а четыре года, два срока, то есть 8 лет. Это тоже нужно. Нужно внести поправку о парламентских расследованиях, нужно усилить роль парламента в назначениях членов правительства, нужно, чтобы правительство согласовывалось парламентом.

Михаил Соколов: Это изменение конституции.

Борис Немцов: Это не отказ от президента.
Я хочу сказать, что Россия сложная страна, страна, я считаю, я очень хорошо знаю нашу страну, но могу сказать, что парламентская республика годится для моноэтнических скорее государств, для многонационального государства, для государства со сложными межнациональными отношениями, такими гигантскими различиями между регионами парламентская республика, на мой взгляд, неадекватна, поэтому я эту идею не поддерживаю.
Но ограничение власти президента и ограничение сроков пребывания в кресле я, конечно, поддерживаю».

Недавно Вадим Штепа признался, что ему «тревожно и печально наблюдать», как имперские архетипы живут в сознании столичных «белых революционеров». Высказывание Немцова напомнило мне известный анекдот: собирали-собирали, а получился опять автомат Калашникова. Как только наши либералы приступают к теории и практике государственного строительства, у них на выходе неизбежно получаются российская империя и царь. Напомню историю. Вскоре после Февраля 1917 года на Дону собрался Войсковой Круг и провозгласил суверенитет области по образцу «допетровских времен». В ответ Керенский объявил это «изменой революционной родине» и готов был бросить на казаков два военных округа. То есть собирался продолжить в отношении казачества политику царей, но не решился. Та же самая метаморфоза произошла и с Борисом Ельциным. Если в 1990 году он выступал с идеей создания в составе РФ семи русских республик и предлагал всем регионам и субъектам федерации брать сколь угодно суверенитета, то уже осенью 1991-го Б.Н. чуть было не послал войска в Чечню, взявшую курс на независимость от России. А в декабре 1994-го Ельцин начал-таки чеченскую войну, в итоге, как известно, приведшую к власти чекистскую клику Путина с ее политикой реванша за Август-91.

Увы, Немцов следует в том же направлении, что и его покойный шеф Борис Николаевич, так и не решившийся (или не захотевший) покуситься на ордынско-имперскую матрицу государства во главе с царем-президентом. Весьма характерно, что Немцов решительно и безапелляционно отвергает пример Новгородской и Псковской демократий как несоответствующих «прообразу России». То есть, либерал Немцов жестко ориентируется на «прообраз России», сформированный в течение последних 500 лет авторитарно-тягловым, централистско-бюрократическим государством, менять которое Борис Ефимович, судя по его же словам, в принципе не намерен. Получается, Немцов ратует за либеральные ценности и при этом зациклен на «прообразе России» - царистском и крайне антилиберальном, с которым генетически связан сталинизм! Непостижимо, почему Немцов не видит полнейшую несродность либерального идеала с этим роковым «прообразом».

Далее

Валерий Соловей. Русские как этнокласс

Принципиальное отличие отечественной империи от иных имперских политий состояло в ее континентальном характере, что подразумевало опору в первую очередь на внутренние ресурсы, а не на колонии. Хотя Российская империя не была единственной континентальной империей Нового времени, она выделялась среди них наибольшей нормой эксплуатации внутренних ресурсов, причем главным ресурсом был собственно русский народ.

Номинально правящий, он в массе своей не пользовался хоть какими-нибудь льготами и преференциями, зато нес основную тяжесть содержания империи. В имперском контексте русский народ как этническая группа оказался поистине колониально эксплуатируемым, а Россия — внутренней колонией. Такое положение русских дает основание определить их как этнокласс (термин известного социолога крестьянства Теодора Шанина), то есть такую социальную группу, принадлежность к которой определяется не по собственно социальному, а по этническому признаку. Причем эта номинально господствовавшая группа в действительности оказалась объектом самой жестокой и беспощадной, без преувеличения колониальной эксплуатации со стороны имперского государства.

Такова была красная линия имперской политии в ее досоветской и советской формах. Причем при Советах положение русских лишь ухудшилось. Если Старый порядок был нерусским, то новый — последовательно, целеустремленно и открыто антирусским.

Разумеется, подобное утверждение не имеет права оставаться ни тезисным, ни голословным. Мы развернем его настолько подробно, насколько позволяет объем статьи.

Далее

Дмитрий Фурман. От Российской империи к русскому демократическому государству

Россия - страна «догоняющего развития», которая переживает в XXI веке процессы, пережитые другими странами в XIX - начале XX веков. Она вынуждена строить то, что в иных местах не только построено, но уже перестраивается. Для России национальное демократическое государство по-прежнему продолжает оставаться принципом развития. Российская Федерация - и не реальная демократия, и не национальное русское государство. Это остаток, «огрызок» российской и советской империи, скрепляемый имитирующей демократию авторитарной властью. И русское самосознание еще не вышло до конца из кокона имперского и советского самосознаний. Это - болезненное самосознание, мечущееся между имперским шовинизмом и реваншизмом и русофобским самоуничижением и страхом национально-государственного распада.

В данной статье я хотел бы остановиться на причинах той особой трудности и незавершенности, с которой сталкивается становление русского национального самосознания и русского национального государства, а также попытаться представить себе его завершение.

Далее

Игорь Яковенко. От империи к национальному государству

На третьем этапе население империи обнаруживает, что произошел слом вектора. Вектор ассимиляции, вчера еще обещавший полное растворение всех без остатка в этносе метрополии и создание новой исторической общности, "обогащенной" элементами культур покоренных народов, меняется на противоположный. И народы, которые еще вчера представлялись почти растворенными, обреченными вот-вот исчезнуть в новой общности, вдруг восстают словно из небытия. Люди вспоминают свой язык и культуру и "вываливаются" из гущи поверхностно ассимилированной культуры империи. Г.Кнабе в монографии "Материалы к лекциям по общей теории культуры и культуре античного Рима" описывает интереснейшее явление: в памятниках III в. историки встречают документы, составленные на языках давно покоренных и, казалось бы, полностью романизованных племен. Одновременно происходит слом вектора территориальной экспансии. Территория империи вышла за пределы сколько-нибудь естественного ареала. Стабильно удерживать ее в принципе невозможно. Но и уйти, как правило, не хватает духу. А потому идет постепенное отступление, перемежающееся бессмысленными попытками переломить ситуацию, вернуть хоть что-то из всего, что обречено уйти навсегда. Войны перестают приносить метрополии какие-либо ресурсы и преимущества. Верная имперскому сценарию, метрополия истощается в бесплодных попытках возвращения безвозвратно утерянных земель. Этнос метрополии, вчера еще обретавший, начинает терять слишком многое.

Постепенно становится очевидным, что имперский Проект не состоялся. Регионы, принадлежащие другой цивилизации, не принимают великую Идею, а остаются лишь подданными и сохраняют свое цивилизационное своеобразие. За пределами "своего" цивилизационного круга традиционная имперская политика ассимиляции не срабатывает. Далее, разворачивается процесс перерождения сердцевины империи. Правящая элита, в соответствии с логикой создания полиэтнического целого, утрачивает моноэтничность и превращается во вненациональный комплекс, не имеющий культурных корней и связей с имперообразующим народом, а потому замыкается на своих сугубо эгоистических, корпоративных интересах, а те сводятся к расширению власти, могущества, привилегий, оборачиваются ограблением провинций метрополии при сохранении некоторой свободы на окраинах в обмен на лояльность центру. Жизнь части покоренных территорий оказывается значительно более сытой и менее обременительной, чем жизнь метрополии. В самой метрополии разворачивается необратимый процесс обезлюдивания провинции. Разбегаются крестьяне, чахнут провинциальные города. Жизнь бурлит в столице, которая наводняется представителями покоренных народов и превращается в Вавилон.

Далее

Алексей Широпаев. Россия: от Ивана Грозного до майора Евсюкова

Иван Грозный – фигура матричная. Именно он предопределил «наше все»: тип государства, характер его взаимоотношений с народом, с внешним миром и даже «с Богом». Если и можно говорить об «отце-основателе» России, заложившем все ее культурно-государственные параметры, то это, конечно, Иван Грозный. Спор о Грозном – это спор о самой России, о ее ценностях и смыслах. Это спор о нашем прошлом, настоящем и, главное, будущем.

Чтобы, лучше понять Грозного, надо рассмотреть, наследником кого и чего он выступал в качестве носителя власти. Грозный наследовал Москву – чтобы стать ее квинтэссенцией и знаменем. Что же такое Москва? Почему она стала «собирательницей русских земель»? Да потому что пользовалась своим исключительным политическим положением, которое пожаловала ей Орда. Москва выполняла грязную работу оккупационной ордынской комендатуры на русских землях. При этом, опираясь на Орду, Москва упорно, без спешки, подминала под себя другие русские государства, насаждая на Руси совершенно невиданные досель порядки – те самые, что московские князья усваивали в ханской ставке. Когда Сарай ослабел, Москва заняла его место в качестве нового центра власти. Это и стало началом России.

Далее

Илья Лазаренко. Ересь арийствующих

Великий Новгород – это символ. Не тот областной центр, который стоит на месте вырезанной и рассеянной столицы Северной Руси, но тот духовный центр, что ярко выражает европейскую альтернативу развития, упущенные возможности для всех, кто оказался загнан под немилосердную длань московитского ханства. И совсем не удивительно, что буквально на наших глазах этот символ начинает играть своими гранями, потрясая воображение ханских эпигонов. Скрытая мощь «новгородского архетипа» только лишь начинает свою работу, но его потенциал очевиден для всех. Зародившееся «вечевое движение» обречено стать мотором исторических сдвигов, по масштабам своих последствий аналогичных приведшим к созданию на русских землях Московии и её производных. Пока что мы можем говорить о нём лишь как о некой «ереси», имея в виду движение, свободное от груза нагромождённых имперско-государственнических догм, выдающих себя за неизбежное следствие «национального характера». Однако этот груз не более, чем фантом, заботливо окормляемый заинтересованными кругами – в первую очередь, азиатской бюрократией, переживающей ныне стадию предсмертной лихорадки. И нужно прямо сказать, что этот фантом будет разрушен не бесплодной и малокровной концепцией «общечеловеческих ценностей», а укоренённой в крови и плоти идеей «русской демократии».

Далее

Максим Залесский. Неонационализм. Часть 2. Маркер субъектности

Итак, продолжим наш разговор о перспективах развития русского национального движения и факторах, его тормозящих. Ознакомившись с комментариями к предыдущей части, я в очередной раз убедился, что, зачастую, каждый видит в прочитанном не более того, что сам хочет или может увидеть, поскольку вполне ожидаемо обнаружил, что практически вся критика представляла из себя лишь набор штампов из жидоедской пропаганды. Это при том, что в данном тексте нет ни одного аргумента в защиту мирового еврейства или призывов к дружбе с ним. Даже про сотрудничество с сионистами, хотя данное направление для русских националистов по вполне объективным причинам очень перспективно, там ничего сказано не было.

Разговор шёл всего лишь о том чтобы ознакомиться с опытом сионистов в построении национального государства и обратить внимание на моменты, которые могут быть применимы и в отношении русского национального движения.

Но тут проявилась одна из главных проблем наших людей, а именно, патологическое неумение (а скорее нежелание) беспристрастно оценивать полученную информацию и оценивать её, исходя из здравого смысла. При виде таких слов как «Израиль», «евреи» и «сионизм», очень многие совершенно утрачивают способность к логическому мышлению и подобно собаке Павлова начинают тупо рефлексировать, что в большинстве случаев выражается в машинальном воспроизведении заученных фраз из некогда прочитанной антисемитской литературы.

Далее

Александр Храмов. Новгородская альтернатива?

Конфликт исторических идентичностей

Этой осенью празднуется 1150-летие Великого Новгорода. Практически каждый год в России отмечается юбилей какого-нибудь города. Но Новгород — город особенный. Особое место он занимал в русской истории. И особое место он занимает в российской идентичности. Президент Медведев на праздничных торжествах в Новгороде ударяет в колокол, отлитый по случаю юбилея. Имеет ли этот новодел какое-то отношение к колоколу новгородского веча?

Другими словами, есть ли какая-то связь между современной российской демократией, которая строится в пределах самого большого обломка Советского Союза, и вечевой демократией Великого Новгорода? Разумеется, связь не прямая, а символическая. Любое государство выстраивает свою идентичность путём отсылок к прошлому. Может ли российское государство включить Новгород в реестр своих символических топосов, событий, героев — тех узловых точек, через которые проводится линия «исторической преемственности» с «древнейших времён до наших дней»?

Далее

Александр Храмов. Невский проект

Проект "Имя России", в котором из ста предложенных персон можно было выбрать исторического деятеля, "олицетворяющего Россию и ее прошлое", вступил в завершающую фазу. Оглашены 12 победителей, определившиеся телефонным и интернет-голосованием. С отрывом почти в триста тысяч голосов победил князь Александр Невский. За ним следуют Пушкин и Достоевский.

Проект, широко разрекламированный по радио и телевидению, чуть было не окончился крупным скандалом. Потому что долгое время лидирующее место в рейтинге занимал Иосиф Сталин. Человек, погубивший миллионы жизней, – вот кого благодарное население считает гордостью России… Об этом писали многие российские и зарубежные СМИ. Организаторы предотвратили конфуз. Популярность Сталина (которая, кстати, доказывается и социологическими опросами) списали на уловки хакеров, и к концу голосования Сталин сместился с первого на последнее, двенадцатое место.

Итак, князь Александр Невский потеснил Сталина и теперь открывает список наиболее выдающихся "имен России". Сталин список замыкает. Можно ли этому радоваться? Едва ли. Александр Невский и Сталин, отделенные друг от друга несколькими фамилиями, перекликаются из крайних позиций списка, как перекликаются они и в российской истории, отделенные друг от друга несколькими столетиями. Иосиф – это эхо Александра: Сталин просто довел дело Невского до конца, дело власти, которую усиливают любой ценой и любыми средствами. Сталин в конце и Сталин в начале — вот оно, "имя России"…

Далее

Алексей Широпаев. Другие русские

«Дети Северного Ветра
И путей его бескрайних…»
Вадим Штепа

Имперская историография – как царская, так советская и постсоветская – воспринимает феномен Новгородской республики как некую опасную аномалию, тревожный соблазн, крамольное указание на возможность ИНОЙ русской судьбы. Перманентный враг № 1 – Запад – оказывается, присутствует здесь, у нас, «среди берез», на восточно-европейской равнине, пусть даже в виде воспоминания, в виде призрака. И что самое страшное для апологетов Евразийской Империи – русские жили в этом Западе, причем счастливо, свободно и богато, были там ДОМА. Это был РУССКИЙ ЗАПАД. Оказывается, русские могут-таки жить не хуже шведов и немцев, безо всякой «достоевщины», плеточного «византизма» и «умом Россию не понять». И жили бы так поныне, повернись по-другому, успей король Казимир пособить отважной Марфе Борецкой…

Далее

Анатолий Чернов. Раскол или реформация?

На книгу Аллы Глинчиковой «РАСКОЛ или срыв «русской Реформации?» я наткнулся совершенно случайно. Бродя по развалам Фаланстера, неловко задел очередную стопку сложенных книжек – они посыпались, пришлось поднимать. Одной заинтересовался. Заголовок меня не шибко возбудил (опять что-то православное, подумал я), однако на обороте прочитал след. аннотацию: «Однажды, в середине 17 века мы уже пытались построить гражданское государство. Победила империя. Казалось, обретенная политическая мощь оправдывает принесенную жертву. А сегодня, на руинах «могучей империи» мы снова возвращаемся к той исторической задаче, которая так и не была решена тогда – задаче демократического национального самоопределения. И мы хотим понять, почему она не была решена тогда и может ли быть решена сегодня».

Удивился, полистал, пробежал глазами пару абзацев. В общем, решил - надо брать. Прочитал. И вот, по прошествии некоторого времени, предлагаю к ознакомлению свою оценку этой замечательной книги.

Далее

Алексей Широпаев. Русский передел

Национал-демократия как проект.

Часть I. Новое пространство

Нет, не всякий “дух, враждебный
государству”, есть дух, враждебный
народу, потому что не всякое
государство — народ;
злейшим врагом народа,
внутренним нашествием
может быть иное государство.
Д.Мережковский

История — это постоянные
изменения, вечная перестройка
кажущейся стабильности.
Л.Гумилев

Далее

Алексей Широпаев. Тачанки национал-демократии

«Самый опасный путь – третий».
(Древнерусская мудрость)

Недавно показанный на Первом канале новый сериал «Девять жизней Нестора Махно» стал поводом для некоторых размышлений. Нет, сам по себе фильм, конечно, можно было сделать лучше, масштабнее – к этому взывает сама роскошная «фактура» нашей гражданской войны с ее «заревом горящих сел», сумасшедшими конными атаками, сабельными рубками и пехотными цепями, скошенными пулеметным огнем. Хотя, актер Деревянко в главной роли – хорош. Шашку носит вполне убедительно. И сам фильм, несмотря ни на что, в целом – «цепляет». В самой этой теме есть зовущее нечто, не оставляющее русского равнодушным. Неспроста подлинным героем-харизматиком гражданской войны в глазах народа стал Махно, имя которого стало нарицательным, как имя Степана Разина, превратившись в символ некой запретной, но бесконечно желанной воли-вольной. Каждый настоящий русский – всегда в душе Махно. Русских всегда томило стремление вырваться «за флажки», по ту сторону тупых дихотомий, в некое третье, блаженное состояние, в измерение свободы и самости. И в батьке Махно народ увидел воплощение этой заветной тяги – и тем обессмертил Махно, который давно перерос формат реальной исторической личности, став одной из знаковых фигур русского космоса. Личность стала Образом и даже Символом – Символом русского Третьего пути. Махно – единственный подлинно народный герой революции, рядом с которым и поставить-то некого – ни из красных, ни из белых.

Далее